Джанкарло Пани SJ — Саверио Коррадино SJ

800 лет назад совершился «блаженный переход» св. Франциска Ассизского — 3 октября 1226 года[1]. Папа Лев XIV в связи с этой годовщиной направил послание Францисканской семье: «“Сестра наша смерть”, — воскликнул св. Франциск в Порциункуле, идя ей навстречу, наконец, умиротворенным. Прошло восемь веков со смерти Ассизского бедняка, вписавшего неизгладимыми буквами слово спасения Христова в сердца своих современников. […] Да обретет [его] весть о мире глубокий отклик в сегодняшней Церкви и обществе»[2].

В послании Папа напоминает, что св. Франциск — значимая фигура для людей не только своего, но и нашего времени, потому что главным его решением было жить по Евангелию безоговорочно, sine glossa. Франциск не приказывает и не поучает, а действует, и его действие учит тому, как жить. Его наставление и его авторитет остаются всецело внутри действия. Отсюда проистекает весть о бедности — свидетельство на пути радикального совлечения, начиная с отказа от отцовского добра и своей социальной роли до полного отождествления с распятым Христом. На этих принципах он основал общину Меньших братьев. Если учесть все мужские и женские конгрегации, сегодня называющие его своим вдохновителем, Францисканская посвященная семья — самая многочисленная в мире[3].

Франциск повсеместно признан символом мира не только благодаря приветствию «Господь да подаст тебе мир», непривычному в те времена, означающему пожелание мира, который приходит только от Воскресшего[4]. Именно миролюбием продиктовано его намерение отправиться вслед за V Крестовым походом и возвестить мусульманам Евангелие. В диалоге с египетским султаном Аль-Маликом Аль-Камилем Франциск удивительно открыт: не конфликтует, а идет навстречу.

Об особых отношениях с тварным миром говорит нам сегодня Песнь о брате Солнце (ее считают первым текстом в итальянской литературе): Франциск называет Солнце и Луну «братом» и «сестрой», видит в них «отражение Божьей красоты»[5]. Призывает уважать окружающую среду и Вселенную, что очень актуально в наши дни.

Папа Франциск, покинувший нас в прошлом году, выбрал себе имя в честь Ассизского бедняка и был ему свидетелем на посту Понтифика, стремясь к бедности и простоте, очень часто цитировал его в речах и письменных текстах. Две из его энциклик — Laudato si’ и Fratelli tutti — берут название и тему из наследия св. Франциска.

В 1223 году, поскольку стало трудно добираться до Святой Земли, Франциск устроил в Греччо первый живой вертеп, положив начало традиции, которая по сей день процветает в народной религиозности. Представлены бык, ослик и ясли, но никто не изображает Марию и Иосифа; Иисус присутствует в Евангелии о Рождестве — сам Франциск читает его нараспев и комментирует, — и в Евхаристии, которую совершают в яслях, тем самым предвосхищая Евхаристическую тайну Рождества[6].

В числе необыкновенных событий его мистической жизни — стигматы, раны Иисуса, полученные Им на кресте. Франциск получил их в Верне в 1224 году и бережно хранил в тайне. Впервые о стигматах сообщает в своем послании брат Элиа уже после смерти Франциска: это «чудо, неслыханное в мире, кроме как у Сына Божия»[7].

Радость — еще одно свойство духовности Франциска. Радость рождается из глубокой благодарности за жизнь и за всякое творение, находя отражение в Песни о брате Солнце[8] и в тексте Об истинной и совершенной радости[9]. Радость — это благодарность Богу, доверие к Провидению, знак общения с Господом и братьями. Франциск радуется даже среди трудностей и испытаний, в бедности и болезни. Опыт радости не только личный, он становится свидетельством и способен увлечь каждого встречного, за этим опытом стоит духовность, объемлющая тварный мир, и всеобщее братство. Именно благодаря радости, уходящей корнями в смирение и бедность, весть Франциска жива и близка человеку с его проблемами и надеждами.

Сказанное не служит исчерпывающим ответом на базовый вопрос, в чем состоит культурный мост между Ассизским святым и нами. Почему мы, живущие в третьем тысячелетии, находим его притягательным и современным?

Св. Франциск и Господь Иисус

На самом деле нет никакого культурного моста между Франциском и нами[10]. «Главный элемент средневековой аскезы — отказ от мира, осуждение всей земной жизни целиком», — говорят мудрецы нашего времени[11]. Это не так: для средневекового христианства, хотя и с разницей в акцентах, уникальный момент человеческой жизни — Иисус Христос. Вот подтверждение тому, насколько трудно установить какое-либо чисто культурное посредничество в отрыве от опыта веры между человеком Средних веков — включая Франциска — и нами.

Франциск родился девять веков назад в городе на холме (столетиями, точнее пару тысячелетий, в центральной Италии города строили на высоте ради недоступности — прямая противоположность тому, что требуется нам сегодня) в семье торговцев и начисто отверг логику меркантильного общества, которое тогда только становилось, будучи первым отдаленным намеком на то, в каком живем мы. Удаленное от нас во времени, оно отличается от нашего политическими и экономическими установлениями, религиозной мотивацией, привычными развлечениями и укладом отношений между людьми. Даже язык не тот, что в итальянской литературе, предшествует ей или держится в стороне в качестве диалекта. По какой же причине до сих пор св. Франциск для нас важен и притягателен — некто или нечто, чем мы хотели бы быть, но мы не таковы: верующие в третьем тысячелетии или в любую другую эпоху, или верующие по-другому, или неверующие? Причина — просто Господь. Каждый из нас, глядя на Франциска, поворачивается в том направлении, где Господь.

С Господом, распятым и воскресшим

В какой бы точке Земли мы ни родились, в каких бы культурных или религиозных условиях — в направлении к Господу находим его, Франциска. Он ограничен: знает только то, что перед глазами, и не больше, если Бог не даст знать больше; его намерение — подчиниться Богу путем самого искреннего смирения перед другими; он мал от природы (даже ростом), но в нем обитает всецелость Бога, космический простор присутствия Христова. Иисус тоже говорил на диалекте, у Него тоже была родина, был отрезок времени — Евангелия на этом настаивают, — привычный образ жизни, семейное и религиозное прошлое. Все это конкретные обстоятельства, Его собственные, а не как у других, от нас далекие и не так уж легко приближаемые. Иисус способен, именно в силу Своей человечности, исторически точной, связывающей Его с нами, ухватить нашу конкретность, к какой бы стране, эпохе, культуре мы ни принадлежали.

Все, что мы обретаем, смутно или ясно, во Франциске — это его близость к Господу: распятому и воскресшему, к Иисусу, Который ходит и возвещает Евангелие делами и словами, по улицам и городам Палестины. «Славный мессир святой Франциск во всех делах своей жизни уподоблялся Христу», — сказано в предисловии к Цветочкам[12]. В своей жизни — недолгой, 44 года — Франциск шел путем, которого никто ему не показывал, кроме как Христос. Вот учитель и ученик: Франциск перед своим единственным Наставником.

Верность Церкви и совершенная радость

В нем нет ни тени бунта или сопротивления Церкви, только самое искреннее и трепетное послушание; не из внешнего почтения, не по привычке, а потому что Церковь — тот таинственный знак, в каком Франциск усматривает Господа более, чем где-либо еще на Земле. Но институциональная зависимость ничуть не приглушает ту неисчерпаемую оригинальность, что так сильно потрясает современников и впечатляет последующие поколения. Источник оригинальности — непосредственное присутствие Господа. У Франциска нет ни намека на полемику, включая конфессиональную именно потому, что полемика заслонила бы это непосредственное присутствие и ослабила бы его действенность.

Послушание поучительное, но никому не удобное: предельное уважение и максимальное почтение, даже когда власть в упадке и обмирщении. Хоть и такая, она продолжает показывать и предъявлять, парадоксально и как бы от противного, лик Господа, тот самый лик, абсолютно тот же, какой Франциску открылся в молитве.

Нам известна его совершенная радость, его пение, его полет ввысь, видимая легкость в мученичестве (а оно настоящее) — знаки полноты Божией в нем, общения с Господом, распятым и прославленным, Которого он научился находить повсюду, внутри себя и вокруг, в мире и в Евхаристии, в вещах и в людях, в любящих и ненавидящих, в экстатической беседе и в иерархии Церкви.

Франциск сказал нам, Кто таков Господь, пропел, танцуя.

Память о Франциске

Отчасти подобно тому, как и в случае с Самим Иисусом, наше представление о Франциске складывается из церковной памяти, доступной в текстах: Устав в разных формах, малочисленные письма, наставления и молитвы, дошедшие до нас, длинный свод легендарных назидательных эпизодов — Цветочки, работа над которыми завершилась спустя век после его смерти. С помощью этих безголосых слов или официальных воспоминаний мы встречаем его в Господе: факты и слова указывают на него, принадлежащего только Господу, при всей скудости — или отсутствии — нашего собственного богообщения.

Невозможно превратить эту встречу с текстами в подборку практических наставлений, уступая непобедимому искушению здравого смысла. За исключением тех случаев, когда он буквально повторяет Евангелие (а он повторяет его всегда, если дать ему волю: сравни Устав, утвержденный буллой, и Устав, не утвержденный буллой), почти каждое указание или предписание для нас сейчас неактуально; оказывается, мы не можем этого сделать и должны уклониться по той или иной причине. На самом же деле эти тексты удерживают нас в общении с ним и с Духом, говорящим в нем: иначе читать и размышлять было бы утомительно из-за того, что постоянно приходится отнекиваться, так что складывается впечатление, что это все не важно или не имеет ко мне отношения, — со временем такое станет тяжким бременем. Попробуем обойтись без той или иной помощи, какую нам предлагает подлинный и выстраданный опыт, и услышать происходящее из него горькое одиночество. Ограничимся тем, что смиренно попросим Бога заполнить это бессилие действенностью Своего Духа. Именно нашим постоянным уклонением измеряется культурная дистанция между Франциском и нами. Не поможет историко-филологическое посредничество, не найдется аналогичной религиозной практики; вне Духа Господня между Франциском и нами нет ничего общего.

Франциск и мы

Помимо альтернативы между не слишком уместным начетничеством и высочайшим идеалом, который реет и трепещет на ветру, в направлении к Господу, есть ли что-то определенное, что Франциск, средневековый человек, может сказать мне, моему самомнению и отчаянию, в начале третьего тысячелетия?

Да: во-первых, есть другой способ смотреть на Господа. Иисус — любящий Спаситель, только из любви Он спасает меня, соединяя братством с другими в Себе Самом. Здесь сходятся все так называемые «аскетические и средневековые» темы духовности Франциска: любовь к Иисусу — все; страдание, покаяние, смирение, отрыв от мира — не цели, а условия для того, чтобы отделиться от любви к себе и принять — полюбив в ответ любовь Божию ко мне.

Во-вторых, Церковь, ее верность невесты: где сам верующий и есть невеста; не тот, кто смотрит со стороны, судит извне, а главное — дистанцируется и не делит с ней ответственность. Это все знаки нелюбви.

Затем — бедность. «Святой Франциск и его товарищи были Богом призваны и избраны нести, сердцем и делами, и проповедовать крест Христов. […] Они казались, да и были, людьми распятыми, судя по одежде, по суровой жизни, по их поступкам и делам: и однако желали более переносить стыд и бесчестье из любви ко Христу, чем мирские почести или пустые похвалы. Оскорблениям они радовались, а от почестей печалились; так ходили по миру паломниками и чужаками, не нося с собою ничего, кроме Христа распятого»[13].

Вот бедность, почти неуловимая тонкость — так и хочется подыскать ей равноценную замену; здесь она захвачена у самых истоков и описана в программном тексте Цветочков. Не только состояние того, кто не господствует над другими с помощью денег — сильного орудия власти, — и не хочет господствовать на ни миг: а это уже был бы огромный шаг вперед по сравнению с простым неимением денег или иных предметов и невозможностью ими распоряжаться. Беден тот, кто живет, «не нося с собою ничего, кроме Христа распятого»[14]: не носит свое прошлое, свой престиж и репутацию, влиятельные связи, солидарность интересов, принадлежность к такой-то группе; надежды или идеалы любого толка, планы на будущее, цели, власть судить, а главное — собственную заурядность, воспринятую (и оправданную) в качестве универсальной нормы; только Христа распятого, а значит — Его неуспех и Его агонию, и общение с Ним в неуспехе и агонии.

Реформа Церкви

Напоследок — если требуется последнее слово: реформа Церкви[15] начинается с Евхаристии. Это новейший аспект для того, кто сегодня читает Устав и остальные тексты. Жизнь каждого верующего обретает свое место и свой смысл в христианской тайне, когда он принимает, сердечно и пылко, свое место и смысл в даре Иисуса, а Иисус дарует собственную жизнь и смерть Своим братьям на Евхаристической вечере[16].

Возможно, это самый актуальный аспект для сегодняшнего христианина в той Церкви, где надежды на реформу формулируются именно так.

***

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Переход состоялся 3 октября 1226 г.: субботним вечером, после первой вечерни воскресенья 4 октября, поэтому праздник св. Франциска отмечаем 4 октября.

[2] Лев XIV, Послание к Генеральным министрам Конференции Францисканской семьи в связи с открытием восьмисотлетия со смерти св. Франциска Ассизского (Ассизи, 10 января 2026 г.), 7 января 2026 г., www.vatican.va/content/leo-xiv/it/letters/2026/documents/20260107-lettera-morte-sf.html

[3] Три большие Францисканские семьи: меньшие братья, конвентуальные и капуцины — насчитывают около 26 000 членов; с монахинями и третьим орденом — более 50 000.

[4] Ср. C. Frugoni, Vita di un uomo: Francesco d’Assisi, Torino, Einaudi, 1995, 50.

[5] Лев XIV, Послание к Генеральным министрам…, цит.

[6] Ср. G. Pani, San Francesco: il presepe di Greccio, в Civ. Catt. 2023 IV 443–453; A. Marini, Francesco d’Assisi, il mercante del regno, Roma, Carocci, 2015, 168–173.

[7] Lettera di frate Elia 5, в Fonti Francescane (FF) 309.

[8] Ср. G. Pani, Il “Cantico di Frate Sole”, в Civ. Catt. 2024 III 463–476.

[9] Франциск Ассизский, св., Об истинной и совершенной радости 7–15: FF 278; Цветочки 8: FF 1836.

[10] Здесь мы воспроизводим, с любезного согласия директора Джампьеро Катоне, текст отца Саверио Коррадино, опубликованный в газете La Discussione 12 октября 1981 г.; статья принадлежит к историческому архиву фонда «La Discussione».

[11] Иннокентий III — тот Папа, который устно одобрил первый Устав, не утвержденный буллой, — написал трактат «О презрении к миру»: ср. M. Sticco, San Francesco d’Assisi, Milano, Opera della Regalità, 1982, 40 сл.; P. Sabatier, Vita di San Francesco d’Assisi, Roma, Castelvecchi, 2015, 22 сл.; C. Bo, Se tornasse San Francesco, Roma, Castelvecchi, 2013, 10–23.

[12] Франциск Ассизский, св., Цветочки I: FF 1816.

[13] Франциск Ассизский, св., Цветочки V: FF 1833.

[14] Там же.

[15] Пишет А. Воше в «Предисловии» к итальянскому изданию книги П. Сабатье «Жизнь св. Франциска Ассизского» (выдержала четыре десятка перепечаток и переизданий с 1893 по 1931 г.): для кальвинистского пастора «Франциск Ассизский был не только предметом исследования, но фигурой, к которой нужно вернуться, чтобы реформировать Церковь или, точнее, все Церкви, потому что […] он полагал, что настоящая Реформация была не у Лютера или Кальвина, ее попытался устроить Ассизский бедняк, но попытка провалилась. […] Религиозная история — наставница человечности, и духовный опыт св. Франциска сохраняет постоянную актуальность и действенность» (P. Sabatier, Vita di san Francesco d’Assisi, цит., 9).

[16] Ср. C. Paolazzi, Lettura degli Scritti di Francesco d’Assisi, Milano, Biblioteca Francescana, 2015, 266–273; Francesco d’Assisi, s., Dio nelle nostre mani. Lettera di Francesco d’Assisi sul sacerdozio e l’Eucaristia, Assisi (Pg), Ed. Porziuncola, 2020, 15. Это евхаристическое благочестие полностью воспринято св. Кларой: ср. C. M. Fusciello, Questo è il mio corpo. Chiara di Assisi e l’Eucaristia, Assisi (Pg), Porziuncola, 2015, 18 сл.; 69 сл.

Изображение: Чимабуэ, «Святой Франциск Ассизский»