Христианский опыт и задача жить в реальности

Кристиан Виньялес SJ

Изображения, тщательно выстроенные искусственным интеллектом; потребности, навязанные динамикой потребления; потоки фрагментированной информации; логика постправды; личность, предъявляемая посредством аватарки; обещания приятных впечатлений, немедленных и подконтрольных: эти символические конфигурации, типичные для постмодерна, уже работают не только как способы бегства, но формируют целые экзистенциальные пространства, где живут люди.

В этих условиях критерий реального постепенно смещается в сферу личной свободы, так что размывается граница между реальностью и иллюзией. По мере того как социальная ткань распадается на параллельные частные «реальности», меняются способы позиционировать личность и ценности — ориентиры для жизни; субъект погружается в одиночество, а общую жизнь терзают конфликты растущей глубины.

При таком положении дел представляется неотложной задачей поиск возможностей принимать реальность, не убегая от нее и не обладая ею. Может ли христианство предложить путь примирения с реальностью и вернуть жизни насыщенность и смысл?

В ловушке иллюзии

Иллюзия реальности зависит не столько от того, существуют ли предметы, сколько от их ценности в наших глазах. Если мы придаем объекту ложную ценность, то в итоге начинаем желать недолжного или верим, что в нем нуждаемся. В греческой мифологии Иксион, царь лапифов, будучи гостем в доме Зевса, пожелал расширить границы этого исключительного гостеприимства и вообразил, что может завладеть Герой, супругой хозяина. Зевс, заметив бредовую идею, дал ей возможность раскрыться: предоставил гостю облако, похожее на богиню. Иксион, ослепленный собственными страстями, соединился с облаком, и от этого союза родился Кентавр, воплощенное отсутствие меры, которое никогда не станет вполне человеком. Ошибка была не в существовании облака, а в слепоте царя (помраченного), который выбрал видимость удовлетворенного желания, а не полноценную жизнь в реальности. Его самообман был разоблачен, и ему досталось наказание: он прикован к огненному колесу, которое вращается вечно.

Мы тоже можем увязнуть в ловушке, колеблясь между двумя «реальностями»: одна иллюзорная, индивидуальная и по видимости идеальная, но пустая; другая — общая, ограниченная и несовершенная, но в ней есть молчаливое богатство. Иллюзия предлагает немедленное утешение перед лицом реального; однако, пытаясь превратить ее в реальность, мы теряем способность распознавать то, что только реальность способна дать: смысл, рождаемый из страдания, истину в хрупкости и глубину, которая открывается, когда мы принимаем то, что не поддается контролю. Реальность может вторгнуться как фрустрация, прерывая иллюзию; когда мы не находим средства или способа интегрировать реальность в свой мир, то снова ищем убежища в видимости. Как в колесе Иксиона, мы вращаемся вокруг обещания полноты и никогда ее не достигаем, тогда как сокровище реального остается нетронутым и ждет, что его найдут.

Проницательность Симоны Вейль прольет свет на эту тему. В эссе об идолопоклонстве мыслительница предупреждает, что там, где человек не принимает тяжесть — то есть реальность с ее пределами, мутностью и сопротивлением, — он неизбежно мастерит замены Богу: «Идолопоклонство происходит из того факта, что, хотя мы и жаждем абсолютного блага, но не имеем ни сверхъестественного внимания, ни терпения, чтобы дать ему родиться. При отсутствии идолов, зачастую приходится, все дни или почти все, страдать впустую. А это невозможно без сверхъестественного хлеба. Таким образом, идолопоклонство — жизненная необходимость в пещере. […] Деятельность должна продолжаться каждый день, по многу часов в день; поэтому нужна мотивация, ускользающая от мысли, а значит и от отношений: нужны идолы»^[1].

Человек, утверждает Вейль, отмечен жаждой абсолютного блага, которую не могут утолить частичные реалии; тут речь не об ошибке и тем более не о чем-то, что можно заменить минутным удовольствием, но это самый глубокий знак человеческого призвания. Обман имеет место, когда недостает терпеливого внимания к реальности, позволяющего проходить через пустоту, не заполняя ее поспешно любой иллюзией. Неспособные выдержать ожидание и трудности реальности, мы бросаемся на то, чем можно владеть и управлять, — и превращаем в идола. Таким образом, идолы рождаются не столько из отрицания Бога, сколько от невозможности вынести Его видимое отсутствие и от попытки завладеть Им (вспомним Иксиона). И тогда иллюзия становится особенно соблазнительной: защищает от фрустраций реальности, но взамен преграждает доступ к подлинному общению с Богом.

Возвращение к реальности

Но есть и те, кто бунтует. Двигаясь против течения господствующей культуры, они находят в себе мужество отправиться в «паломничество» к реальности. В некоторых уголках «обольщенного Запада» заметно робкое, но устойчивое возвращение к религии. В самом аутентичном своем ядре религиозный опыт пытается не убежать от мира, а примириться с ним. Слово ре-лигия содержит в себе программу действий: ri-collegare (снова связать), воссоединиться с тем, что нас превосходит и нас творит; ri-leggere, (перечитать), заново истолковать собственную жизнь и ее события в свете более широкого смысла; ri-scegliere (заново выбрать), взять на себя ответственность за свои отношения с собой, с миром и с Богом. Так понимаемый, христианский проект — не бегство от реальности, а путь, позволяющий жить в ней полноценно.

Христианский проект: риски

Впрочем, это возвращение не застраховано от рисков. Папа Франциск в апостольском обращении Gaudete et exsultate предостерегает от двух нынешних искажений христианской жизни, которые отнюдь не ведут к реальности, но воспроизводят логику иллюзии^[2]: гностицизм, превращающий веру во внутренний опыт или в абстрактное знание, и пелагианство, превозносящее индивидуальную волю, вплоть до веры в то, что спасение зависит только от наших личных усилий. Оба искажения сводят христианство к самоудовлетворению — эмоциональному, умственному или нравственному — и уводят от его центра: Иисуса Христа, Воплощенного Бога, Его смерти и воскресения. Тот факт, что Бог воплотился, означает, что Он принимает нашу реальность и что именно здесь мы Его встречаем; Его смерть подразумевает вхождение в глубочайшую несправедливость этой реальности; Его воскресение требует принять тот факт, что полнота нашей жизни — за пределами нашего контроля. Без этой «спасительной тайны», пульсирующей в сердце христианства, любой проект, даже если его называют «христианским», будет только новым вариантом той же иллюзии контроля и самоудовлетворения.

В первые годы этого тысячелетия широко обсуждали феномен «вера без принадлежности»: религия, проживаемая индивидуально, которая исключает трудности реального мира и принимает только то, что содействует личному благополучию, — это конструкт по меркам потребителя. Сегодня на нас наступает противоположная угроза: «принадлежность без веры». В мире, где жизнь протекает в иллюзиях и одиночестве, многие находят в Церкви защищенную площадку для общения. Однако опасность в том, что община станет новой формой иллюзии, убежищем, которое обороняет от мира, не зная его и уж подавно не преображая. Когда такое случается, Церковь попадает в ловушку центростремительной и самодостаточной логики, путающей христианскую жизненную силу с эйфорией или самоутверждением.

Жить в реальности по-христиански

Напротив, христианский образ жизни в реальности непременно и неизбежно проходит через крест: когда пасхальная тайна поставлена в центр, ее сила — всегда центробежная, толкает к миру, ко встрече с конкретной реальностью другого и к обнаружению Божьего присутствия во всех нюансах творения. В этой перспективе мудрую мысль формулирует Пьер Тейяр де Шарден: «И тогда, хотя еще не умея дать точное Имя великому Бытию, которое для него и через него воплощается в лоне мира, современный человек уже знает, что больше не будет поклоняться никакому божеству, если оно не обладает определенными атрибутами, по каким его можно опознать. Бог, ожидаемый нашим веком, должен быть: 1) огромным и таинственным, как космос; 2) близким и охватывающим, как Жизнь; 3) связанным (каким-то образом) с нашими усилиями, как Человечество. Если бог делает мир мутнее, или меньше, или менее интересным, чем то, что обнаруживают наше сердце и разум, такой бог — менее прекрасный, чем мы ожидаем — никогда больше не будет Тем, перед Кем Земля преклоняет колени»^[3].

Ни один христианин, затронутый живой силой Евангелия, не может не знать, что Бог, явленный во Христе, не иллюзия для погашения нашей тревоги, а Бог огромный и таинственный, непосредственный и близкий, Который открывает Себя только там, где принимают реальность отважно и без уверток. Жить в реальности на глубине, даже в ее трудностях, — вот единственный путь к этому Богу, Который превосходит всякую видимость и при этом поддерживает нас изнутри реального мира, ведя к такой жизни, где есть взаимосвязь, смысл и подлинное процветание. В потрясениях при смене эпох не все новое означает закат лучших времен, но проявляется искреннее желание найти реальность и смысл — подтверждение тому, что сохраняется догадка о бесконечном среди повседневной конечности и в реальной глубине всякой иллюзии^[4].

Педагогика изумления и внимания

Сопровождать детей и молодежь на пути веры — значит помогать им примириться с реальностью. Нужна педагогика изумления и внимания, способная брать за исходную точку аутентичные встречи, разбивающие логику иллюзии и впускающие в сердце истину: созерцание неба, опыт любви, желание свободы, боль, великие вопросы «почему», на которые иллюзия умеет отвечать только бегством. Эти вопросы, если их выслушивать терпеливо, позволяют реальности снова заговорить.

Изумление и внимание переплетаются, как два неразлучных движения навстречу реальности. Изумление врывается в нашу жизнь, когда что-то нас превосходит и сокрушает обыденность мира, пробуждая вопрос и лишая нас иллюзии контроля; это момент, когда реальность приходит как тайна, а не как объект. А внимание — это верность тому первому трепету, терпеливая готовность не закрывать поспешно дверь, открытую изумлением. Если изумление ранит нас новизной, то внимание поддерживает рану, не обезболивая, позволяя реальности развернуться и не ужаться до потребления, объяснения или господства. Там, где пробуждается изумление и пребывает внимание, «я» отступает настолько, чтобы предоставить место реальности во всей ее густоте.

То, что ребенок или подросток получает на уроках религии или в пастырских программах, вряд ли можно назвать подлинным опытом богообщения, если оно не связано с событиями в его практической жизни и в глубине его субъективности. Отсюда возникают ключевые вопросы: как воплотить эту педагогику изумления и внимания в реально значимый опыт? Как организовать критическое сопровождение цифрового мира, не впадая в морализаторство, которое резко противопоставляет виртуальное реальному или обесценивает желания? Как обеспечить переход от изумления к слову, от интуиции к вере, не торопя время и не оставляя опыт без выразительных средств и без применения в общине?

Нужно показывать, а не доказывать; предпочитать символы определениям; больше сопровождать, чем руководить, чтобы вера возникала как приглашение к Истине, а не как бегство в укрытие. Не предлагая готовых ответов, нужно учитывать внутренний ритм каждого и формировать пространства, где опыт реальности сможет развернуться и выразиться свободно. Задача христианского наставления — не исправлять субъективность, а сопровождать ее бережно, помогая найти и узнать Бога, которого интуитивно ощущаешь без слов в самой глубине собственной жизни.

***

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] S. Weil, L’ombra e la grazia, Milano, Bompiani, 2002, 141.

[2] Ср. Франциск, Апостольское обращение Gaudete et exsultate, 9 апреля 2018 г., № 47–61.

[3] P. Teilhard de Chardin, Escritos essenciales, Santander, Sal Terrae, 2023, 143.

[4] «Все соделал Он прекрасным в свое время, и вложил мир в сердце их, хотя человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца» (Еккл 3, 11).