Алексис Буэно Гинамар SJ

Возвещать живого Бога христианской веры — трудное дело в секулярном мире, в котором мы живем. Сколько людей доброй воли хотели бы уверовать, но не знают, как подступиться к понятию Бога! Для многих наших современников древний Бог устарел. Среди тех, кто решился переосмыслить Бога в «новые времена», Дитрих Бонхёффер занимает важное место. В письмах из тюрьмы, незадолго до казни за активное противостояние нацизму, он изъясняется горячо и убедительно: «Мы должны жить в мире так, словно Бога нет (etsi deus non daretur). […] Бог дает нам знать, что мы должны жить как люди, которые справляются без Бога. […] Бог, понуждающий нас жить в мире без рабочей гипотезы “бога”, — это Бог, перед Чьим лицом мы пребываем в каждую минуту. С Богом и перед Богом мы живем без Бога. […] Здесь решающее отличие [христианства] от любой другой религии. Религиозное чувство направляет человека в нужде к силе Бога в мире, Бог [в других религиях] — Бог из машины (Deus ex machina)»[1].

Эти мысли очень значительны для будущего христианства, и мало кто взялся их развивать. Такую попытку предпринял Эберхард Юнгель (протестант, как и Бонхёффер) в работе «Бог, тайна мира»[2] и констатировал поворотный факт: люди научились жить без Бога. Без Бога, но с этическим смыслом, эстетическим чувством, солидарностью. Бог не обязателен в сегодняшнем мире. И Юнгель с этой отправной точки начинает свое рассуждение — настоящее богословское утверждение о Боге.

*Первый вариант этой статьи был опубликован по-испански в Razón y fe, t. 284, n. 1454, 2021, 323334.

А здесь мы посмотрим, как мыслит Хосе Кобо Кукурулл, который к нам гораздо ближе. Он озвучил такой парадокс: «Пожалуй, только в ту эпоху, когда Бог не сам собой разумеется [в нашу эпоху], можно по-честному быть христианами»[3]. В этой статье мы намерены предложить, пользуясь его размышлениями, надежные инструменты для жизни согласно вере и христианской духовности «во времена атеизма».

Годами Кобо бьется над философскими и богословскими вопросами[4]: Платон, Ницше, Хайдеггер, Левинас, Барт, Ранер… Его мысль афористична, как у Ницше, крутится по спирали вокруг темы Бога в постоянном поиске большей ясности и точности. Но он и отличный рассказчик, неутомимо придумывает притчи, пытаясь возродить в них провокационную силу свидетелей веры. Он хочет показать их правоту — дать им «эпистемологическую обшивку»: Игнатий Лойола, Петр Клавер, Максимилиан Кольбе, Оскар Ромеро, Игнасио Эльякуриа[5]. Они для нас не просто «моральный образец», а неустранимый призыв: если Ромеро видел больше нас (а так оно и есть), то он прав, а мы нет.

Современность: когда Бог сияет Своим отсутствием

Начнем с диагноза в формулировке от Кобо: каково положение христиан в сегодняшнем мире. Если коротко: наш мир — уже не «старый мир», населенный богами и духовными существами, поделенный на природную и сверхъестественную сферу. Бог уже не «сам собой разумеется». Само собой разумеется, что богов нет. Бог — не более чем личный выбор, подобно вере в разумную жизнь на других планетах.

Современный человек, в том числе верующий, «хотя и желает жить по вере последовательно и активно, хотя и утверждает, что зависит от Божьей воли, а все-таки ему трудно вписать веру в свою жизнь и полностью реализовать, по крайней мере пока он продолжает соглашаться с предпосылками современного мировоззрения»[6]. Причина в том, что мир, где он живет, по большому счету «автономен», функционирует независимо от Бога. Современный человек верит в собственные возможности, обходит стороной трансцендентное и не ощущает потребности в спасении.

Бог — Тот, к Кому мы по традиции обращались с молитвой в трудную минуту и от Кого ожидали чуда, спасительного вмешательства, несовместим с миром, где правят наука и техника. Физика заявляет, что Вселенная — это безличный космос, до человеческой жизни ему дела нет. Не показала ли пандемия COVID-19, что природа равнодушна к людским страданиям? Мы очень далеко ушли от того, как мыслили древние: наша жизнь не зависит от Божьей защиты или воли.

Сегодня мы полагаем, что необычные явления рано или поздно перестанут быть таковыми. По сути нет ничего таинственного. Таинственный факт — только то, чего мы еще не поняли. Разве не так рассуждает в глубине души даже христианин? Мартин Бубер диагностирует: «Духовной болезнью нашего времени страдают те, кто, обращаясь к Богу с молитвой, не могут удержаться от вопроса: какой смысл обращаться к Богу?»[7]

Христианский личный Бог несовместим с нашим миром: «Сколько христиан сегодня могут утверждать, что на самом деле верят в слова Символа веры, когда его читают? […] Молодые — и не такие уж молодые — не знают, что делать со словом “Бог”. А потому неудивительно, что многие, чтобы выйти из тупика, в итоге редуцируют веру и предлагают более рациональную и приемлемую фигуру в этическом или трансконфессиональном варианте. Но это поспешное решение. Современный субъект, поскольку он современный, не приемлет иного Господа, кроме себя самого. Первородный грех человека всегда один: жить, повернувшись спиной к Богу. Это и грех религиозного человека, даже если слово “Бог” постоянно у него на устах. Это своего рода “базовое нечестие” современностью воспринято как норма»[8].

Жизнь в дар

Вот отправная точка нашей духовной жизни: опыт дара, жизнь как дар, весь мир как дар, и надо его беречь. Это первая истина, которую мы получаем из Библии, если читаем ее внимательно. Кобо черпает из истории сотворения мира, подхватывая теорию Цимцум из средневековой еврейской мистики (Исаак Лурия и другие). Цимцум — это «сокращение» Бога. На каком-то этапе творения Бог отступает, сокращается, чтобы дать место миру. В седьмой день творения — день без заранее установленных пределов — Бог отдыхает, создавая пространство автономии мира и его законов. Бог уже не вмешивается, не обходит эти законы. Он оставляет человека Своим наместником на Земле: человек должен быть Его руками, Его ногами, Его творческим умом.

Мир с этого момента остается местом видимого отсутствия Бога. Но мир — это и пространство, обустроенное Тем, Кто сделал его возможным. Изначальное благословение Божие объемлет мир. Печать Бога в мире — двойная: с одной стороны, изначальное благословение; с другой — утверждение, что жизнь брата имеет священный характер. Отсюда «не убий» в Декалоге, поскольку каждая человеческая жизнь отмечена печатью Бога.

В основании веры и духовности лежит базовое упование на то, что в мире есть смысл, что мир — это дом, что добро когда-нибудь победит. Здесь, на этой почве начинается наше духовное детство. Первоначальный опыт этого «да», этого благословения позволяет вере укорениться в нас экзистенциально. Как говорит Кобо, верующий — «это большей частью его доверие к Богу»[9]. Вся духовность основана на этом «да» и на опыте жизни как дара. Но этот опыт не абстрактный и безличный. Без «ты» («ты» другого человека, “Ты” Бога) нет подлинной трансценденции. Другой — «недостижимое, которое нас достигает». В этом смысле верующий «пассивен по отношению к реальности Бога»[10]. Решающий фактор, по мнению Кобо, не «я вижу Бога», а «Бог видит меня».

Религия и идолопоклонство

Кобо пошагово следует за рассказом в Книге Бытия. Человек сотворен по образу Божию. Человек — это образ, в котором Бог узнает Себя. Но Адам и Ева не доверяют Богу, Его слову и Его велению. Поворачиваются спиной к Богу и Его замыслу. Так разверзается бездна между Богом-Отцом и человеком, между Богом и Его образом. Человек отворачивается от истинного Бога и уже не знает, Чей он образ. Решает обойтись своими силами, быть как Бог, в результате теряет из виду собственное основание. Бог, со Своей стороны, остается без того, кто был Его образом. Бог становится голосом, зовущим человека. Но человек не слушает этот голос: «Израиль убежден, что человек обречен на погибель, пока не признает себя образом Божиим»[11].

Чтобы заполнить пустое место, человек создает собственных богов, или идолов. Человек ищет Бога на небе, на вершине своей всемогущей фантазии. А пророки заставляют опустить взгляд: «Единственный образ Божий — это человек, не имеющий никаких причин для гордости»[12].

То, что мы называем «ложной религией», или религией в широком смысле, служит фоном для человеческой жизни. Подтверждение тому находим и в социологии: религия, подобно энергии, не возникает и не уничтожается, а трансформируется. Новыми храмами стали большие торговые центры, футбольные стадионы и концертные площадки. Вместо церковных обрядов — диета, поклонение земным идолам: певцам, миллионерам, знаменитостям… Мы приспосабливаем свое тело и свою психику к сиюминутным образцам и идолам. Это значит, что религия, в самом широком смысле, остается ответом на вопрос: какой силе довериться, чтобы спастись? Какой идол передаст мне свою энергию, свой престиж, свою власть?

В Книге Бытия за первородным грехом Адама и Евы — когда разорвалась изначальная связь между Богом и человеком — следует история Каина и Авеля, крушение братства. Этот двойной разрыв забросил нас, людей, в такой мир, где доверие подорвано, и мы уже не у себя дома. Другой человек больше не брат, а соперник и угроза. Так было, начиная с первородного греха, но, как мы уже сказали, в современную эпоху стало нормой.

Кобо вслед за Эммануэлем Левинасом обличает современность, забывшую другого[13]: «Откровение о другом, как говорит Левинас, мы получаем через запрет на убийство. Другой не только неудобоварим, но и несъедобен. Недаром Лу Андреас-Саломе назвала Ницше пророком человечества без ближнего»[14]. Кобо подчеркивает: близорукость и бесчувственность современного субъекта к страданию брата идет рука об руку с «апатией» в адрес Бога.

Крест и Откровение

Начиная с первородного греха, человек бродит по миру, блуждает в зеркальном лабиринте собственных идолов. А Бог, со Своей стороны, взывает к человеку, не получая ответа… вплоть до Воплощения. В жизни Иисуса из Назарета совершается неслыханное воссоединение Бога и человечества. Наконец-то Бог узнает Себя в человеческом лице на протяжении всей жизни Иисуса, а особенно в безвинной смерти на кресте. Кобо настаивает: без «того, что произошло с Богом на кресте», у нас был бы просто пророк, носитель Божьего послания. Но на кресте — узнавание и встреча. Поэтому св. Павел говорит, что на кресте Бог «примирил с Собою мир» (2 Кор 5, 19). Кобо пишет: «В христианстве Бог не без человека […]. Распятие отвечает на библейский вопрос об идентичности Бога […]. Не случайно первых христиан поначалу называли атеистами»[15].

Глядя на крест, мы понимаем, что «Бог не просто стоит и ждет, пока человек духовно вырастет. Бог взывает к человеку голосом отверженных»[16]. А еще мы понимаем, что крест — это конец (ложной) религии и начало веры: «Бог, который нас принуждает преклонить колени, когда мы вышли из детского подчинения, — это Бог бессильный; Он никто без человека, безусловно преданного; Его безутешное пристанище — тела богооставленных»[17]. Говоря христианским языком, «мы живем в любви Божией только потому, что Бог нас прощает прощением человека, распятого во имя Божие. Потому что любить — значит прощать»[18]. У подножия креста мы получаем и дар Духа. Там, где умерли все человеческие ожидания и все планы на общественный прогресс, остается вера, потому что «верить — значит надеяться на невозможное, на то, в чем мир не способен разглядеть свою возможность»[19].

Верить — значит перейти через ночь

От первых дней творения изначальное «да», благословение миру и каждому из пребывающих в нем — вот почва и горизонт нашей жизни в духе. Но этому «да» наносит травму оглушительное «нет»: зло, грех, ужас[20]. Аушвиц, Гулаг, Руанда. Бог не уничтожает зло. Как часто, сталкиваясь с неумолимым злом, мы обнаруживаем, что Бог «сияет Своим отсутствием»! Путь веры проходит через это видимое отсутствие Бога. Бог, которого мы ждали, чтобы Он залатал наши дыры и решил наши проблемы, так и не приходит на помощь. В «темной ночи» мистик — и вообще любой верующий — ждет Бога, который не показывается. Так было с Иисусом в Гефсимании. Не так уж велико расстояние между мистическим опытом и нигилизмом (или атеизмом). Но если неверующий устает ждать, верующий, при всех своих сомнениях, продолжает обращаться к Богу. Даже когда не слышит Бога. Кобо дает такое объяснение: «Разница между неверующим и верующим в том, что первый делает вывод, что Бога нет, из отсутствия Бога. Кто отрицает существование Бога, тот не верит, что у него есть Отец. А верующий страдает от Его исчезновения и своей оставленности и остается ждать Его возвращения […]. Впрочем, если он уверен в возвращении, то потому, что с самого начала открыт Его явлению. Часто — открыт полностью и абсолютно»[21].

Это испытали на опыте такие мистики, как Иоанн Креста. Его Духовная песнь — обращение души к Супругу: «Где Ты скрылся, Любимый? Я здесь одна, стенаю, Ты меня покинул! Убежал, как олень, ранив меня; с воплями я последовала за Тобой — Ты исчез!» Мать Тереза Калькуттская провела долгие годы во внутренней темноте, при полной сухости в молитве — и в беспримерной солидарности с людьми. Как говорит Бонхёффер, зачастую свидетель посвящает себя изгоям, etsi deus non daretur, словно Бога нет, потому что Бог, которому следовало бы навести порядок, не появляется. Верующий скажет: «У Бога нет рук — у Него есть наши руки; у Бога нет уст — у Него есть наши уста». Кобо пишет: «Мы в руках Бога, но у Него нет иных рук, кроме наших. Бог на самом деле не похож на бога»[22].

От человека религиозного к верующему

Из-за нынешних затруднений с личным Богом классического теизма многие обращаются к такой духовности, где Бог безличен[23]. Но «будь Бог только положительной энергией любви, мы так и остались бы в одиночестве. Либо Бог — Некто, либо нет никакого Бога […]. В сущности, верующим мы называем того, кто предстоит перед неким “Ты”»[24]. Именно «Ты», с которым мы отождествляем Бога, ждет от нас ответа. Кобо полагает, что это «Ты» — еще никто без безусловного ответа от человека. Потому что «Ты» не хочет — а значит, не может — быть без человека. Эту мысль превосходно выразил Юнгель: Бог исходит от Бога и идет к Богу, но не без человека. Бог — скорее, призыв, чем идея; так обстоит дело от начала, от первородного греха. Этот призыв в Иисусе, распятом и воскресшем, становится прощением.

В отличие от зрителя, у свидетеля есть только одна альтернатива: ответить Богу или пойти прочь; принять Божий призыв или устраниться. Как в притче о добром самарянине. Для верующего Другой (Бог) «врывается в его жизнь, выносит ее из домашних стен и тем самым делит на до и после. Бог — Тот, Кому мы должны дать ответ»[25]. Притча о Страшном суде в главе 25 Евангелия от Матфея — одна из вершин новозаветного Откровения. Решающую роль играет то, что мы сделали или не сделали наименьшему из братьев: «Алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня…» Удивление праведных напоминает о том, что часто эти поступки исходят от людей без религиозной мотивации — от тех, кто не говорит: сделаю, «если Богу угодно». Кобо настаивает: единственный подлинный образ Божий — распятый человек.

Сократ — парадигма Афин и философии, Авраам — Иерусалима и веры. Авраам отправляется в путь, повинуясь Божьему призыву. В нем мы находим не изумление философа, а обязанность ответить на вызов. «Сократ, напротив, должен найти ответ. Это не совсем то же самое»[26]. Вопросы Сократа имеют отношение к рациональному поиску истины; от Авраама Некто требует ответить собственной жизнью, отправиться в путь.

Но мало Авраама, нужен еще и Моисей. Авраам призван пойти к новой земле. Моисей призван освободить своих товарищей из рабства. В Моисее главное — лик брата. Моисей обнаруживает, что «для верующего свобода — желание — возможна только как обязательство ответить на бесконечный вопль: взывают те, кто страдает от отсутствия Бога; те, до кого никому нет дела»[27].

Итак, вера — это история, путь. Путь, уводящий далеко от дома, в ад этого мира, где люди страдают от отсутствия Бога, потому что их жизнь не защищена, потому что они несут на себе клеймо отверженности, бедности и одиночества: «В Библии голос Бога всегда раздается из Его отсутствия. Верующий — тот, кто слышит в вопле людей, лишенных Бога, вопль Бога о человеке (и действует соответственно)»[28].

Кобо перенимает центральную концепцию Левинаса: я должен быть не только «сторожем своему брату» (от чего отказался Каин, и все мы вместе с ним), но и его заложником. Я «похищен» его зовом, потому что, только отвечая на этот зов, становлюсь самим собой. Даже если (как подчеркивает Кобо), отвечая, я должен буду отказаться от всего, что делает мою жизнь безопасной и удобной.

Свидетель — тот, кто отвечает Богу. Но обычно у него нет слов для объяснения своего опыта. Это роль богослова: озвучить, описать происходящее, указать на свидетеля и трансформировать его в призыв для всех. Мы живем верой свидетелей: «Верить — значит верить, что именем тех, кто практически вернулся живым из смерти, последнее слово не останется за палачом. Есть жизнь помимо ада […]. Поэтому повседневная вера зависит от необходимости хранить память Божьих свидетелей. Никто не верит на свой страх и риск»[29].

Отсюда берет начало сильная повествовательная тенденция в мысли Кобо. Когда кто-то из тех, кто моложе нас, просит рассказать о Боге, мы должны начать так: «Жил-был человек…» Бог стал одной из человеческих историй. Вспомним Авраама, Моисея, Иисуса, монсеньора Ромеро… Иначе говоря: «Скажи мне, какие истории ты рассказываешь, и я скажу тебе, какой ты христианин». Мы не верим на свой страх и риск, мы опираемся на тех, кто своей жизнью ответил на волю Божию.

Заключение

Намерением этой статьи было показать, что мысль Хосе Кобо Кукурулла заслуживает пристального внимания, поскольку помогает развенчать интеллектуальное предубеждение против веры. Веры, рожденной из библейского Откровения и воплощенной истинными свидетелями. Вера — если она настоящая — противоположна детскому суеверию, «опиуму народов» и любым разговорам, которые позволяют нам закрывать глаза на тяготы миллионов наших братьев и сестер.

Опираясь на свидетельство Бонхёффера, Кобо предлагает доблестную христианскую жизнь в наших секулярных условиях. Хотя и оставаясь в постоянном диалоге с современным философским атеизмом, его мысль уверенно движется в пастырском и духовном направлении. Его ключевая задача — передать нашим современникам важное умение пользоваться наследием великих свидетелей веры.

Речь Кобо воинственна, потому что на карту поставлена истина. Он дистанцируется от двух актуальных тенденций. Одна — «консервативная». Во имя ортодоксии она повторяет формулировки из Предания, плохо понятные сегодняшнему человеку. Вторая — «прогрессивная». Здесь возможны два типа редукционизма: этический, которому «важно заботиться о других, а Бог — лишь одна из мотиваций для добрых дел», и «трансконфессиональный», сводящий Бога к некой безличной («океанической», как в подзаголовке книги) энергии, представленной во всех религиях. Согласно этому течению мысли, христианская вера не привносит ничего принципиально иного по сравнению с тем, что содержится в сердцевине всех религиозных традиций.

Если мы не равнодушны к «неспособности верить» у многих наших современников, то размышления Кобо будут для нас полезны и плодотворны. Для него Бог не «рабочая гипотеза», не одна из ряда опций, а неотложный призыв к человечеству. Кобо настаивает: Бог — это, скорее, призыв, требующий слушания, чем идея, доступная пониманию. Призыв всеобщий, неотложный, неустранимый, исходящий от всех мужчин и женщин, «распятых» на Земле. Вот почему, как сказал Мец, духовность сегодня как никогда должна быть «мистикой открытых глаз (и ушей)».

***

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Д. Бонхёффер, Письмо к Эберхарду Бетге, 16 июля 1944 г., в Его же, Сопротивление и покорность.

[2] Ср. E. Jüngel, Dio, mistero del mondo, Brescia, Queriniana, 2004.

[3] J. Cobo, Incapaces de Dios. Contra la divinidad oceánica, Barcelona, Fragmenta, 2019, 15. Это первый том из трилогии.

[4] В 2015 году была опубликована его первая работа, написанная вместе с Хавьером Меллони: Dios sin Dios. Una confrontación, Barcelona, Fragmenta, 2015. Но задолго до того с размышлениями Кобо можно было ознакомиться в его блоге La modificación (http://cobo.blog).

[5] Примеры найдем в его блоге: «credo», «volo parabolico», «Pere Claver SJ», «Manolo Fortuny SJ».

[6] Цитаты в этом первом разделе, без номера страницы, взяты из рукописи Кобо, озаглавленной Dios más allá de Dios «(Бог помимо Бога). Она еще не опубликована.

[7] J. Cobo, Incapaces de Dios…, цит., 125.

[8] Где начался этот разлад? Многие указывают на Декарта, заявившего: «Мыслю, следовательно, существую». Его рассуждения легитимизируют нынешнее отношение индивида к миру и к Богу. Даже доказывая существование Бога, Декарт словно хочет обосновать позицию субъекта — зрителя и судьи над миром. Для этого нового субъекта мир прежде всего поле возможностей — проще говоря, огромный супермаркет.

[9] J. Cobo, Incapaces de Dios…, цит., 27.

[10] Там же, 163.

[11] Там же, 99.

[12] Там же, 141.

[13] Эмманюэль Левинас (1906–1995), еврейский философ во французской культуре — представитель «другой» возможной cовременности, восстанавливающей другого, брата, в качестве отправной точки для новой «онтологии».

[14] J. Cobo, Incapaces de Dios…, цит., 54.

[15] Там же, 202.

[16] Там же, 147.

[17] Там же, 183.

[18] Там же, 220.

[19] Там же, 109.

[20] В этой логике выстроены Духовные упражнения св. Игнатия: «Начало и основание» — исходный замысел Божий; «Первая неделя» — отказ человечества от этого замысла; «Вторая неделя» — путь воссоединения Бога и людей.

[21] J. Cobo, Incapaces de Dios…, цит., 156.

[22] Там же, 40.

[23] Подзаголовок первой книги Кобо в качестве единственного автора, Против океанического божества, ясно выражает его полемическую позицию в отношении этого «трансконфессионального» чувства. А первая его книга в соавторстве с Хавьером Меллони, Бог без Бога. Конфронтация, представляет собой конфронтацию с тем, что можно назвать «трансконфессиональным вариантом христианства».

[24] J. Cobo, Incapaces de Dios…, цит., 219.

[25] Там же, 161.

[26] Там же, 171.

[27] Там же, 115.

[28] Там же, 143.

[29] Там же, 172 сл.