Папа глазами Хавьера Серкаса

Марк Растуан SJ

В мае 2023 года Лоренцо Фаццини, ответственный редактор Ватиканского издательского дома (Libreria Editrice Vaticana), с согласия Паоло Руффини, префекта Дикастерии по коммуникациям, в телефонном разговоре спросил испанского писателя Хавьера Серкаса, согласился бы тот написать книгу о Папе Франциске или, говоря точнее, может ли он сопровождать того во время запланированного визита в Монголию. Всемирно известный испанский писатель задал встречный вопрос: «А вы знаете, что я атеист и антиклерикал?» «Да, конечно, нас интересует именно взгляд со стороны», — таков был ответ.

Поначалу Серкас молчал о звонке, затем рассказал супруге и друзьям, все поощрили его принять приглашение и приобрести уникальный опыт. Он решился ответить «да», поставив необсуждаемое условие: предоставить ему пять минут, чтобы он мог задать Папе вопрос в приватной обстановке. «Какой?» — спросил его несколько обеспокоенный Руффини. «Он верит в вечную жизнь. Моя мать недавно потеряла мужа, моего отца, и сегодня ее единственная надежда — снова встретиться с ним. Мне бы хотелось услышать ответ Папы, чтобы передать его слова маме». «Это может получиться, — ответил Руффини, — хотя вы понимаете, что я не могу связывать себя обещаниями от имени Папы». Тогда Серкас заявил: «Именно неопределенный итог ранит больше всего: если я не смогу задать этот вопрос Папе в частной обстановке, книга лишена смысла»^[1].

Невозможная отправная точка для не классифицируемой книги, описываемой Серкасом так: «Отличная от прочих книга, экстравагантная насколько это возможно, сплетение хроники, эссе, биографии и автобиографии, эксцентричный эксперимент, мешанина»^[2].

Невозможно обобщить труд такого рода: сочинение действительно кажется своего рода странствием перса^[3] в мире Ватикана, оригинальным и озадачивающим портретом Папы Франциска, захватывающим репортажем о жизни Католической Церкви в Монголии, сокровенной духовной биографией Серкаса и исследованием тайн веры.

Атеизм как тревога

Серкас не агрессивный и твердо уверенный атеист. Он воспитывался в исключительно католической среде, утратил веру в 14 лет, прочтя повесть Мигеля де Унамуно Святой Мануэль Добрый, мученик, опубликованную в 1931 году. История, изысканная и поэтичная, рассказывает о святом священнике, обожаемом жителями деревни, отдающем все свои силы на благо всех, но исповедующемся рассказчице в неверии. Серкас не мог точно объяснить, каким образом этот текст пошатнул его веру, поскольку тайна в конце концов от него ускользнула. С другой стороны, он признает, что в его сознании доводы — или пересечение доводов — такого решения ускользают. Он вспоминает, что на отречение от веры повлияли «эмиграция, разрыв с корнями, дискредитация испанской Церкви из-за ассоциации последней с франкизмом»^[4].

Для него утрата веры стала вратами в мир тоски и тревоги, ему не позавидуешь. Он пока не говорит об этом Руффини, но безверие по-настоящему его тяготит: «Я не сказал, что в годы моего католического детства я не знал беспокойства и что познал его лишь в минуту утраты Бога. Не сказал, что ощущаю это как пустоту, что это ощутимое пространство — ощущение отсутствия, а ощущение отсутствия — отсутствие Бога»^[5].

В книге Серкас приводит свои беседы с влиятельными собеседниками из Ватикана. Он долго говорит о природе веры и ее связях с разумом с о. Антонио Спадаро. Тот, будучи иезуитом, очень достоверно играет роль доминиканца с крепкой томистской верой. «Вы хотите сказать, что триумф разума на Западе необязательно должен был привести к поражению веры». — «Да». — «Дело в том, что дела пошли именно так. И, возможно, отчасти по вине Церкви, закрывшейся от разума и видевшей в нем угрозу». — «Да, однако разум принципиален для веры». — «Принципиален?». — «Да. Исповедание веры нельзя отрывать от разума»^[6]. Диалог продолжается: «На Западе мы отделили разум от чувства. Противопоставили их друг другу. Проблема в том, что мы считаем, что любое чувство — любовь, вера — не имеет ничего общего с разумом, представляющим собой всего лишь расчет, метод. Такое понимание разума слишком обеднено, абстрактно, холодно. Подобная рациональность — не человеческого, а вычислительного свойства. Следовательно, проблема заключается именно в том, как мы определяем разум, а не в том, участвует или не участвует разум в исповедании веры. Люди размышляют. Твоя мать размышляет. Народ твоей страны размышляет. Вера — не чисто сентиментальный акт. Разум — сложный фактор нашей человечности, это не так просто, как дважды два четыре»^[7].

Затем Серкас встречается с кардиналом Жозе Толентину де Мендонса. С ним, поэтом и писателем, он сразу же встречает понимание и испытывает взаимную симпатию. Серкас согласен с португальским кардиналом, называющим веру «поэтической интуицией»: «Для меня вера своего рода предчувствие, поэтическая интуиция — либо она есть, либо ее нет. А также своеобразная форма сентиментального согласия с чем-то, что намного больше тебя, с тем, что тебя превосходит. […] Но отнюдь не открытие разума. И эту интуицию, это чувство очень сложно передать, если все это вообще передаваемо»^[8]. Толентину обоснованно беседует о роли вопрошаний в мире веры и о месте литературы. «У нас, западных людей, сложная история борьбы между разумом и верой, — продолжает кардинал глубоким бархатистым голосом, — но я, будучи европейцем, считаю, что эта борьба необязательно приводит к атеизму. Например, Достоевский признавался: “…через большое горнило сомнений моя осанна прошла”. Поэтому можно полагать, что даже самые острые вопросы, поставленные западным разумом, могут быть составляющей веры. И безусловно, вера Папы Франциска отнюдь не лишена вопрошаний. Я уверен, что ему очень нравится беседовать с мирянами, потому что он понимает вызовы, сложности веры. Фланнери О’Коннор говорила: “Верить намного сложнее, чем не верить”^[9]».

Серкас далее возвращается к теме в Монголии в диалоге с кардиналом Джорджо Маренго. Тот говорит ему о значении священного в Азии.

Автор встречается и с кардиналом Виктором Мануэлем Фернандесом, и с сестрой Натали Бекварт, которые ведут с ним диалог в духе человечности и искренности. В целом, вопреки изначальным предрассудкам, его поразили серьезность и самоотдача работников Ватикана. По сути, речь идет о тружениках, таких же, как прочие.

Бергольо, сложный персонаж

Когда Серкас пишет свою книгу, Папа Франциск еще жив, но стиль сочинения, благодаря отсутствию малейшей заинтересованности в ожесточенной полемике разных церковных групп, позволяет ему охватить личность Франциска любознательным и острым взглядом. Он поражен контрастом между Бергольо в Буэнос-Айресе — тот строг и немногословен, — и улыбающимся, очень радостным Франциском в Ватикане. Автор осмеливается описать первого критически: «Где затаился жесткий, вспыльчивый, надменный, деспотичный и амбициозный Бергольо, более двадцати лет проживший в общине аргентинских иезуитов?»^[10] И представляет прекрасный портрет Папы Франциска авторства чилийского поэта, сочиненного для него: «Он — не выступающий ex cathedra Папа. Папа-антиклерикал, верящий, что клерикализм — худший враг Церкви. Папа-поклонник футбола. Папа бедных, а не богатых. […] Человечный, слишком человечный Папа. Папа-аргентинец. Но скромный. Папа, называющий вещи своими именами. Папа-эколог. […] Этот Папа разделяет мысли старушки, уроженки Буэнос-Айреса, закутанной в черное, с которой он познакомился много лет назад: без милости Божией мир бы не существовал»^[11].

Это поэтическое по духу описание стоило бы привести полностью. Серкас также делает следующее замечание о «первом» Бергольо: «Бергольо обвиняли в консерватизме и ультраконсерватизме, в том, что он слишком заботится о пропитании для бедных и слишком мало — о том, почему они вообще есть, в том, что его социальное видение строится на “таинствах, отсутствии критики и на благотворительности”, по словам иезуита Хуана Луиса Мояно»^[12]. С другой стороны, Серкас поражен пророческой свободой Франциска, его близостью к малым, чувством диалога, отказом от клерикализма и фарисейства (подразумевается словарное толкование термина).

Как объяснить такой контраст? У него появляется гипотеза: «Сразу же после, почти невольно, я задал себе вопрос: кто такой на самом деле Франциск или, точнее, кто такой на самом деле Бергольо; я спрашивал себя, действительно ли Франциск и Бергольо — одна и та же личность, или Франциск — просто персонаж, сыгранный Бергольо, актером, играющим роль на сцене»^[13]. Папа пережил суровую внутреннюю борьбу с гордостью и жесткостью. Для Серкаса, избрание позволило Бергольо стать тем человеком, которым он хотел быть изначально, но которому как бы было отказано в существовании: «Возможно, Франциск больше Бергольо, чем сам Бергольо, потому что он тот Бергольо, которым Бергольо стремится быть […]. Более Бергольо, старавшемся стать человеком без устремлений, мирным, добрым, смиренным, любящим анонимность, простым последователем Иисуса из Назарета, нежели тот Бергольо, которым он оставался десятилетия: жестким, вспыльчивым, гордым, деспотичным, амбициозным интриганом Бергольо, с которым имели дела собратья-иезуиты»^[14]. Тем самым, даже став архиепископом, Бергольо не полностью преодолел испытание, начатое на посту настоятеля провинции и в изгнании в Кордове, «возможно, лишь избрание в качестве Папы принесло Бергольо определенное согласие с самим собой. Возможно, поэтому Франциск больше Бергольо, чем сам Бергольо»^[15].

Гипотеза прекрасная и привлекательная, будущим историкам придется прислушаться к ней. С другой стороны, становится понятно, почему, учитывая личность и деяния святого Петра, Бергольо, в минуту своего избрания, мог ответить не: «Я согласен, хотя грешен», но, скорее: «Я согласен, потому что грешен». «Тринадцатого марта две тысячи тринадцатого года, вечером, в семь часов пять минут, в Сикстинской капелле, Бергольо, по-видимому, под влиянием торжественности момента, перепутал уступительный и следственный союзы: он не должен был сказать, что принимает папское служение “…хотя и великий грешник”; он должен был принять его, “…потому что я великий грешник”; или еще точнее: “…именно потому что я великий грешник”»^[16]. Так когда-то было с Симоном Петром.

Церковь как миссия

Визит в Монголию подарил незабываемые встречи, особенно с выдающимся итальянским миссионером Богоматери Утешения о. Эрнестом, живущим в Монголии почти тридцать лет. Миссия на этих землях была и остается трудной. Мороз, культурное отличие, нехватка ресурсов — в таких условиях работа приносит мало удовольствия. Тем не менее Серкас встречает монахинь, священников и мирян, вдохновленных бескорыстным милосердием, горящих духовным огнем, отражающимся в их глазах. Сильное впечатление на него произвели не слова — он их слышал сотни раз, — но, как он сам говорит: «Услышь я от кого-то иного слова сестры Франциски, я бы воспринял их как неприкрытую ложь, если не как ужасающий китч; произнесенные сестрой Франциской, они мне кажутся четкими и неопровержимыми, как математическое доказательство, и вызывают восхищениев этой женщиной»^[17].

Серкас впечатлен тем, как миссионеры отдают свою жизнь. По возвращении в Рим ему нравится удивлять и провоцировать католических собеседников недвусмысленным заявлением: «Вы знаете, у меня есть решение всех ваших проблем в Католической Церкви, а Бог знает, что у вас есть проблемы!» Он дразнит собеседников, пока те не осмелятся спросить, о чем речь, уверяя друг друга, что сейчас он расскажет анекдот или boutade. На что следует серьезный, простой ответ: «Нужно, чтобы вы все стали миссионерами, именно такими, каких я видел в Монголии, тогда ваши проблемы будут решены».

Уверенность в этом ему открылась в беседе с о. Эрнесто: «Кроме того, я нашел решение всех проблем Церкви […]. Все христиане — миссионеры, — говорю я ему. — Папа прав: если христианин не миссионер, то он не христианин. Когда все христиане станут как вы, то у Церкви закончатся проблемы»^[18].

И разве он неправ? Мы не будем раньше времени рассказывать, удалось ли ему встретиться с Папой с глазу на глаз, и что ему сказал или о чем умолчал Папа Франциск. Потому что на этой точке книга выглядит триллером, правду мы узнаем в самом конце. Но надежда не постыжает.

Заключение

Подкупающей искренностью рассказов о матери и метафизической тоске, отчасти умиряемой занятиями литературой, Серкас обнажает себя перед нами не только как писатель и личность. Он передает нам портрет Папы Франциска — тонкий и одновременно вызывающий восхищение. Но самое удивительное в его труде то, что книга позволяет нам проникнуть в две великие тайны: в тайну веры и в тайну воскресения. Да, вера — радикальное отвержение смертности, именно тем самым образом, которым Бог в Библии открыл Себя как Бога, выведшего народ Израиля из дома рабства, дабы призвать его к свободе и жизни. Американский богослов Роберт Дженсон утверждает: «Бог — тот, кто воскресил Иисуса из мертвых, выведя прежде Израиль из Египта»^[19]. И такая вера была в сердцевине личной веры Иисуса. В единственном споре с саддукеями, извечными и будущими до конца времен, Он возвещает Свое глубочайшее убеждение — то, что позволит Ему выстоять в Гефсиманской молитве, наперекор вряд ли сократической скорби: Его «Авва» равнозначно исповеданию «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых» (Мк 12, 27а). Самые ожесточенные критики христианства долгое время рассуждали об этих словах как о своего рода гипнозе смерти, но разве это не мощное, безупречное провозглашение жизни? Таков ответ на беспокоящий Серкаса вопрос: «Что если воскресение плоти и жизнь вечная — высочайшая форма мятежа, которая есть в распоряжении людей; самый радикальный протест?»^[20]

Стоит благодарить Серкаса за подаренную нам очень оригинальную и мощную книгу. Но после Эмиля Чорана или Фридриха Ницше разве не парадоксально, что неверующий так хорошо говорит с нами о том, что есть суть веры?

***

ПРИМЕЧАНИЯ:

^[1] J. Cercas, Il folle di Dio alla fine del mondo, Milano, Guanda, 2025, 88.

^[2] Ivi, 59.

^[3] Аллюзия на эпистолярный роман Монтескье Персидские письма, в котором автор рассуждает о Западе в диалоге двух аутсайдеров.

^[4] Ivi, 163.

^[5] Ivi, 32.

^[6] Ivi, 101.

^[7] Ivi, 102.

^[8] Ivi, 134.

^[9] Ivi.

^[10] Ivi, 451.

^[11] Ivi, 421.

^[12] Ivi, 54.

^[13] Ivi, 393.

^[14] Ivi, 59.

^[15] Ivi, 486.

^[16] Ivi, 41.

^[17] Ivi, 329.

^[18] Ivi, 375.

^[19] R. Jenson, Systematic Theology, I, Oxford, Oxford University Press, 1997, 63.

^[20] J. Cercas, Il folle di Dio alla fine del mondo, cit., 163.